Казимир Лавринович: "Мне кажется важным именно сознательное стремление к доброте"

Елена Андреева

СКАЗАТЬ, что Казимир Клеофасович Лавринович - человек редкий и многогранный, значит, не сказать почти ничего.

Астроном и математик, профессор Калининградского госуниверситета, библиофил и меломан, автор целой серии статей по истории нашего края и двух прекрасных книг - "Ф. В. Бессель" и "Альбертина", редактор первой в Калининграде газеты на польском языке "Голос с берегов Преголи", первый иностранец, награжденный памятной медалью работы скульптора Георга Фуга, учрежденной обществом "Городское сообщество Кенигсберга"; поляк по происхождению и христианин по вере и убеждениям, достойный представитель и носитель 1000-летней русской культуры. Одним словом - интеллигент.

Мы беседуем в его домашнем кабинете, уставленном книгами и редчайшими пластинками. На письменном столе - черновые наброски новой книги. Как и прежде, его рабочие инструменты - ручка и бумага, которые так и не смог заменить холодный компьютер. На стенах и полках - дорогие сердцу картины и фотографии, а где-то за дверью слышен звонкий голосок маленького внука и хриплый - старого кота Иннокентия. Иногда беседа прерывается телефонными звонками или приходом родных, но это не мешает неторопливому разговору, конца которому все равно не будет.

О себе

В 1949 г. вместе с семьей переехал в Калининградскую область, в пос. Знаменск. А родился под Вильнюсом, уже при советской власти. После исторических событий 1939 г. эта территория уже не была польской. Отца расстреляли в 42-м, и мама одна продолжала растить шестерых детей. В доме говорили по-польски. Там же я получил и первое христианское воспитание. Мама стала моим первым духовным учителем. Об отце знал со слов старших, но его авторитет оставался непререкаемым: если он что-то говорил когда-то, то так оно и есть.

Русским языком овладевал уже здесь. Впечатления первых дней приезда в новую область снятся мне и поныне: громадный перрон, весь заваленный военной техникой, черепичные крыши, немецкие вывески, каменные мостовые, средневековые здания, мрачные развалины. Даже деревья и игрушки, которые мы находили возле домов, были необычные. А брошенные непонятные инструменты и затейливые предметы быта? Откуда это, почему, как жили здесь до нас и что делали этими неведомыми инструментами? Интерес к этой земле присутствует во мне постоянно, впрочем, как и к истории вообще. Потом - 11 лет в Ленинграде: учеба в ЛГУ, аспирантура, распределение. Выбор был невелик: Новороссийск или Калининград. Я вернулся. И вот уже 28 лет преподаю в университете.

Педагогическое

ЧТО для меня работа психолога? Способ самовыражения, внутреннее побуждение. Эта работа мне приносит удовлетворение. Она мне нравится. Она дает мне чувство собственной состоятельности. Я ощущаю себя на своем месте. И кроме того - аудитория. Это специфическое целительное место, за порогом которого остается все ненужное.

Студенчество моего поколения и сегодняшнее? Разница в отношении к миру. Другие установки и ценности. У нас товарно-денежные отношения считались чем-то недостойным. Не студенты виноваты. Время. Оно формирует интерес молодежи. Теперешняя ситуация, к сожалению, не очень-то стимулирует интерес к чему-то, в чем есть глубокое духовное содержание. С появлением телевидения и прочего, видимо, физиологические возможности постижения информации стали ограниченнее. Быстро наступает пресыщение, и человек уже не имеет желания, привычки к умиротворенному чтению, тем более классической литературы. От этого - большие потери, очень грустно, хотя в любой аудитории присутствуют несколько студентов, которые читают и интересуются многим.

Мы были дальше от реальной жизни. И мной, и моей женой. Когда мы приехали в ЛГУ, я - из Калининграда, она - из Сибири, двигал ярко выраженный бескорыстный интерес к той области знаний, которой мы приехали обучаться, плюс всякий романтический туман. Может быть, это плохо, могли быть разочарования. Мы не знали, что нас ждет, да и расчеты на этом не строили.

Нынешний студент прекрасно это знает и выстраивает свое будущее, имея в виду ту реальную среду, в которой ему придется жить. Я не берусь давать оценки. Возможно, они лучше устроены. В обществе произошли такие потрясения, которые изменили у некоторых представления о нравственности и морали. Но развязность, по-моему, не украшает.

Можно ли поправить ситуацию? Это не в силах отдельных людей. Это - задача государственная. Должны сместиться критерии, измениться шкала ценностей. Можно что-то делать около себя, в ограниченном кругу, чтобы напомнить: назначение человека выше, чем просто устроить свою практическую жизнь.

Может быть, позже будет какой-то другой мир, другой выход.

То время

НЕТ. Все-таки состояние нынешнее более естественно для человека. Человек должен быть свободным. Говорить и писать, что хочет. А тогда...... Ну да, у меня дома иногда мы устраивали и специально продуманные заранее музыкально-поэтические вечера. Потому что совершенно не было никакого выхода душевным силам. Представляете себе в ту пору вечер, посвященный Булгакову, Ахматовой, Цветаевой, никому почти не известному Мандельштаму? И задумано было, чтобы по возможности выступали люди, которые знают больше, чем, например, я.

А еще у нас дома выходила стенгазета "День книги". Делали всей семьей. Я ее пропагандировал как единственное неподцензурное издание. Были традиционные выставки 5-6-7 октября (в День книги), книг-юбиляров, которым, например, в этом году исполнилось 100 лет. И дети принимали участие, а экспозицию "Мои любимые книги" готовили сами.

Берусь за то, что нравится, что влечет

ТАК было с "Альбертиной" и с докторской. Самое главное, чтобы дело делалось с любовью, и тогда оно становится постижимым. Ну и есть масса дел другого порядка, которые просто нужно делать.

Моя докторская диссертация - абсолютно партизанская работа, просто из любви, из чистого интереса к истории науки. Тема - астрономическая реформа, проведенная в Кенигсберге в прошлом веке, и ее влияние на астрономию вообще и прежде всего на Пулковскую астрономическую школу. Защитил в декабре 1991 года, а в январе этого же года я еще не знал, может ли это быть докторской работой. Сделал сразу два доклада - в ЛГУ на специальном семинаре и в Пулковской обсерватории, где у меня работал друг, которого я попросил, чтобы он организовал на обсуждение самых сердитых. У меня не было уверенности. Неожиданно поддержали. Так это предприятие, которое поначалу могло показаться фантастическим, завершилось хорошо. Я стал первым в России доктором физико-математических наук по специальности "История астрономии".

И за книгу взялся, потому что тема нравилась, интересовала издавна. Первая моя статья о старом университете появилась в начале 80-х в университетской газете. Это, по-моему, была вообще первая публикация на эту тему. Правда, эпилог был грустным - редактор газеты получила партийный выговор, и наша идея последующих публикаций провалилась.

Поначалу как член российско-германского кураториума по организации празднования 450-летия Кенигсбергского университета я должен был написать брошюру. Как сказал ректор, чтоб люди знали, что мы собираемся праздновать через два года. И вот эта работа над брошюрой вылилась в 420-страничную книгу.

О женщинах

Я ИХ очень люблю. И влюбляюсь очень часто. Почти всегда влюблен в какую-нибудь студентку. Это совершенно замечательное явление - женщины, у них совершенно иное предназначение. Это некий страж, на которого всегда оглядываешься: достаточно ли достойно ты себя ведешь с точки зрения женщины. Для меня хороший критерий, что женщина скажет.

Когда я пьян, я иногда говорю женщинам: в вас сосредоточена вся мощь, вся сила Вселенной. Вы сами даже не подозреваете, чем вы располагаете, какой громадной силой, но не той, что сокрушает и подчиняет, а силой благородного, светлого влияния. Это нужно чувствовать, видеть, ощущать, и это замечательно, что присутствие женщины всегда подтягивает.

Более всего ценю в них женственность и интеллигентность, не люблю вульгарности.

Встречи

В ЖИЗНИ нет ничего случайного, и в нужный момент всегда появляется нужный человек. Учитель. Духовный.

Таким стал для меня Юрий Борисович Перепелкин. Более 50 лет на его квартире каждую среду собиралась ленинградская интеллигенция на музыкальные встречи. Я туда ходил семь лет подряд, когда там учился. И сейчас, когда бываю в Петербурге, в среду - я у него. Он - архитектор, и архитектор состоявшийся. Но главное содержание его жизни - собирание материалов о русском музыкальном театре, европейском тоже, но прежде всего - русском. Не знаю, есть ли еще у кого такое собрание. 16000 пластинок. И, конечно, не о количестве речь, о качестве. Они уникальны. Например, запись жены художника Врубеля, сопрано, очень редкое. Считалось, что она никогда и не записывала свой голос.

Человек громадный. Я появлялся у него, потому что интерес к классической музыке уже существовал, но там он был взращен, развит, правильно направлен. У него, в 60-е, можно было встретить людей, которые пели еще в Императорской опере. Там я познакомился с Н.К. Печковским, тенором, лучшим довоенным Германом, с Д.Д. Головиным, выдающимся баритоном Большого театра. Есть у меня пластинка, его "Матрос Железняк". Люди с интересной и трагической судьбой, им посвящались среды. Там же познакомился и с Б.Т. Штоколовым, когда он был на подъеме. Но душой всего этого оказывался Юрий Борисович. В его двухкомнатной квартире собиралось от 20 до 80 человек, а иногда, например на шаляпинских средах, стояли и на лестничной площадке.

А до этого у меня в школе был Учитель - Виктор Николаевич Терский. Он работал в колонии Макаренко. Тогда уже сухой, согбенный дед, учитель рисования и черчения. Но это поминально, потому что он все делал в школе, и все - нестандартно. Например, вывешивает красочный такой плакатик (художник был хороший), а там образцы вечных двигателей. И призывает нас, школьников, придумать свой, который заработает. Может такое быть, говорит. А призы, а его походы, уроки! Дремучий знаменский мир был им разбужен. Оказал очень сильное влияние не только на меня. Наша школа начала греметь. Выдающийся был человек и педагог.

Здесь, в университете, очень меня поддерживал Алексей Николаевич Хованский - князь и по родословной, и по духу. Уникальный, энциклопедически образованный человек, который все знал и никогда никому не отказывал. Йог, который не понимал, что такое холод, и о котором уже при жизни ходили легенды.

Потом мне посчастливилось встретиться с еще одним безупречным, благородным человеком - Вацлавом Радзиновичем, работником Ольштынского музея. Когда у нас еще ничего не было, он помогал мне литературой по истории края. К сожалению, его уже нет.

Ну а теперь такой же человек у меня есть в Германии. Какая-то преемственность. Крупнейший математик, специалист по теории чисел. Один из столпов. В 44-м юношей уехал из Кёнигсберга. Приехал сюда вновь недавно, но уже не нашел Кёнигсберга, зато нашел здесь нечто совершенно иное - людей прежде всего.

Была на моем пути и другая встреча, с человеком коварным и бессовестным, профессиональным партийцем. С изощренностью, достойной лучшего применения, в течение нескольких лет он старательно "отравлял" мне жизнь. Это тоже мой учитель, который не сломал, а укрепил меня.

Важное

МОЕ поведение не определяется тем, что где-то что-то предначертано, но когда оглядываешься назад - видишь сюжет, не набор фактов, а роман, где все продумано и нет случайных эпизодов, как в хорошей книге. Это в прошедшем. А в будущем, наверное, вера. Я - христианин. Осмеливаюсь им быть. Сложно очень. Для меня существует та нравственность, которая дается христианством. Ее я считаю чем-то абсолютным, потому что ничего выше ни до, ни после не было сказано. Эти высокие истины преломляются в нашей жизни, и люди несут их отблеск. Это не вяжет, ни в коем случае, наоборот - дает свободу. Почему я сумел себя сохранить? Потому что нашлось основание, абсолютно не зависящее от этого мира, недоступное ему.

Что совершенно не воспринимается мною из внешнего мира? Демагогия, социальное лицемерие, несоответствие слов и дела. Это и есть зло, узаконенное негласно в прошлом. А добро - это искренность, сочувствие, бескорыстие и желание помочь. Добро на каждый день - дружба. Одно из самых восхитительных ощущений бытия. Это очень поддерживает. И меня.